Салтыков-щедрин михаил евграфович. Биография — Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович Где родился михаил евграфович салтыков щедрин

). Будущий писатель был шестым ребенком в семье потомственного дворянина и отставного коллежского советника Евграфа Васильевича Салтыкова (1776-1851). Детские годы М. Е. Салтыкова прошли в отцовской усадьбе.

В 1836-1838 годах М. Е. Салтыков учился в московском Дворянском институте, в 1838-1844 годах - в Императорском Царскосельском (с 1843 года - Александровском) лицее. В годы учебы начал писать и печатать стихи.

По окончании лицея М. Е. Салтыков служил в канцелярии военного министерства (1844-1848). В 1840-х годах он пережил увлечение утопическим социализмом Ш. Фурье и Сен-Симона, сблизился с социалистическим кружком М. В. Петрашевского.

Первые повести М. Е. Салтыкова "Противоречия" (1847) и «Запутанное дело» (1848), исполненные острой социальной проблематики, вызвали недовольство властей. В апреле 1848 года писатель был арестован, а затем выслан на службу в Вятку (ныне ) «за вредный образ мыслей».

В М. Е. Салтыков занимал должность старшего чиновника особых поручений при губернаторе, с августа 1850 года был советником губернского правления. Из многочисленных служебных разъездов по Вятской и смежным губерниям он вынес богатый запас наблюдений над крестьянской жизнью и провинциальным чиновным миром.

После воцарения императора М. Е. Салтыкову было разрешено покинуть . В конце 1855 года он вернулся в в обстановке наступившего общественного подъема и сразу же возобновил прерванную ссылкой литературную работу. Огромный успех и известность писателю принесли «Губернские очерки» (1856-1857), опубликованные под именем «надворного советника Н. Щедрина». Этот псевдоним почти вытеснил подлинное имя автора в сознании современников.

В 1856-1858 годах М. Е. Салтыков-Щедрин служил чиновником особых поручений в министерстве внутренних дел, участвовал в подготовке крестьянской реформы. В 1858-1862 годах он занимал должности вице-губернатора в , затем в . Как администратор М. Е. Салтыков активно боролся с помещичьим произволом и коррупцией в чиновной среде. В начале 1862 года он вышел в отставку «по болезни».

В годы вице-губернаторства М. Е. Салтыков-Щедрин продолжал печатать рассказы, очерки, пьесы, сцены (с 1860 года чаще всего в журнале «Современник»). Большинство из них вошло в книги «Невинные рассказы» и «Сатиры в прозе» (обе - 1863). Оставив службу, М. Е. Салтыков-Щедрин предпринял попытку издания собственного журнала «Русская правда», но не получил на это разрешения властей.

После ареста и 8-месячной приостановки издания «Современника» М. Е. Салтыков-Щедрин по приглашению стал одним из соредакторов журнала. Его ежемесячные обозрения «Наша общественная жизнь» остались выдающимся памятником русской публицистики и литературной критики 1860-х годов. В 1864 году из-за разногласий внутри руководства «Современника» М. Е. Салтыков вышел из его редакции, однако не прекращал авторского сотрудничества с изданием.

В 1865 году М. Е. Салтыков-Щедрин вернулся на государственную службу. В 1865-1868 годах он возглавлял Казенные палаты в , и . Наблюдения, сделанные на службе, легли в основу «Писем из провинции» и отчасти «Признаков времени» (оба -1869).

В 1868 году повелением М. Е. Салтыков был уволен в окончательную отставку с запрещением занимать какую-либо должность на государственной службе. Тогда же он принял приглашение стать участником обновленного журнала «Отечественные записки», призванного заменить закрытый в 1866 году «Современник». Шестнадцать лет работы М. Е. Салтыкова-Щедрина в «Отечественных записках» образуют центральную главу в биографии писателя. В 1878 году, после смерти , М. Е. Салтыков-Щедрин возглавил редакцию журнала.

1870-1880-е годы стали временем высших творческих достижений М. Е. Салтыкова-Щедрина. В это время им была написана сатирическая хроника «История одного города» (1869-1870), циклы очерков «Господа ташкентцы» (1869-1872), «Дневник провинциала в » (1872), «Благонамеренные речи» (1872-1876) и «Убежище Монрепо» (1878-1879), социально-психологический роман «Господа Головлевы» (1875-1880).

В 1875-1876 годах М. Е. Салтыков-Щедрин лечился за границей. Впоследствии он ездил в Европу в 1880, 1881, 1883 и 1885 годах, свои впечатления от поездок отразил в книге «За рубежом» (1880-1881). Борьбе с политической реакцией 1880-х годов были посвящены художественно-публицистические циклы писателя «Современная идиллия» (1877-1881), «Письма к тетеньке» (1881-1882) и «Пошехонские рассказы» (1883-1884).

В 1884 году издание «Отечественных записок» было запрещено. М. Е. Салтыков-Щедрин тяжело пережил закрытие журнала. Он вынужден был печататься в чуждых ему по направлению «Вестнике Европы» и «Русских ведомостях». В последние годы жизни им были созданы «Сказки» (1882-1886), в которых нашли отражение почти все главные темы его творчества. В романе-хронике «Пошехонская старина» (1887-1889) нашли отражение детские воспоминания писателя о быте родительского имения.

(псевдоним - Н. Щедрин)

(1826-1889) русский писатель

Салтыков-Щедрин (так обычно пишут его фамилию в наше время) стал первым русским литератором, чьи произведения читали так же, как и самые актуальные сообщения газет.

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин принадлежал к старинному дворянскому роду, а по матери - к не менее древней купеческой фамилии. Он приходился дальним родственником известному историку И. Забелину. Детские годы Михаила прошли в укромном уголке российской провинции, известном под названием Пошехонье. Там находилось родовое имение его отца.

В семье главным человеком была мать: она не только вела хозяйство, но и занималась всей коммерческой деятельностью.

Первые десять лет жизни Михаила прошли дома. С ним занимались приглашенные учителя, и уже к шести годам будущий писатель бегло разговаривал на немецком и французском языках, умел читать и писать. Только в 1836 году Михаил приехал в Москву и поступил в Дворянский институт. Проучившись там полтора года, он перевелся в одно из самых престижных учебных заведений того времени - Царскосельский лицей.

Уже на первом году учебы проявились литературные способности Салтыкова. В течение всех шести лет пребывания в Лицее его объявляли «продолжателем Пушкина», то есть первым учеником по русской литературе. Но дальше ученических рецензий он не пошел и за все годы учебы так и не начал писать.

В 1844 году Михаил Евграфович Салтыков кончает курс обучения и поступает на службу в Военное министерство. Служба сразу же стала для него неприятной обязанностью. Главным же его увлечением становится литература. Он посещает известные в Петербурге собрания литераторов в доме Н. М. Языкова. Видимо, там Салтыков познакомился с Виссарионом Белинским , под влиянием которого начинает сотрудничать в журналах «Отечественные записки» и «Современник». Вскоре он становится постоянным рецензентом этих журналов и регулярно публикует в них статьи о различных книжных новинках.

В конце сороковых годов публицист примыкает к известному в Петербурге кружку М. Петрашевского. Однако философские споры его практически не интересуют. Главным интересом Михаила Салтыкова становится жизнь России и Запада. Молодой человек искал сферу для активного применения своих способностей.

В конце сороковых годов в журнале «Отечественные записки» публикуются две первые повести Салтыкова --«Запутанное дело» и «Противоречие». Содержавшиеся в них острые наблюдения над современной действительностью привлекли внимание властей. Писатель был уволен со службы и весной 1848 года откомандирован в город Вятку. Там он провел целых восемь лет.

Отъезд из Петербурга сыграл и положительную роль в его жизни. Когда в 1849 году было разгромлено общество Петрашевского, Салтыкову удалось избежать наказания, поскольку больше года он отсутствовал в городе.

Находясь в Вятке, Михаил Салтыков прошел все ступени тогдашней чиновничьей лестницы: был переписчиком бумаг, полицейским чиновником при губернаторе, а летом 1850 года стал советником губернского правления. По роду работы он объездил целый ряд российских губерний, проверяя различные учреждения. Практически постоянно он вел памятные записки, которые позже использовал как основу для своих произведений.

Только в 1856 году закончился срок его ссылки. Тогда на российский престол взошел царь Александр II. Этот год принес перемены и в личную жизнь Салтыкова. Он женился на семнадцатилетней дочери губернатора Елизавете Болтиной и вместе с ней вернулся в Петербург. Однако в то время Салтыков еще не решился оставить службу и полностью посвятить себя литературному труду. Поэтому он вновь поступает на службу в Министерство внутренних дел. Одновременно писатель начал публикацию «Губернских очерков».

Вначале он принес их в редакцию «Современника», где рукопись была прочитана Н. Некрасовым и Иваном Тургеневым . Несмотря на восторженную оценку, Некрасов отказался публиковать очерки Салтыкова в своем журнале, опасаясь цензуры. Поэтому они вышли в журнале «Русский вестник», подписанные псевдонимом Н. Щедрин.

С этого времени о Михаиле Салтыкове заговорила вся Россия. Очерки вызвали целый поток отзывов в различных изданиях. Но дороже всего для Салтыкова были статьи Чернышевского и Добролюбова.

Успех «Губернских очерков» окрылил литератора, но он все еще не мог уйти со службы. Причина была сугубо материальной: прочитав публикацию, мать лишила Михаила какой-либо финансовой помощи.

Власти также относились к нему настороженно. Они нашли благовидный предлог, чтобы удалить его из Петербурга. Его назначили вице-губернатором сперва в Рязани, а затем в Твери. Там Салтыков впервые получил возможность осуществить свои принципы на практике. Он беспощадно увольнял со службы взяточников и воров, отменял телесные наказания и приговоры, которые считал несправедливыми, а также возбуждал судебные дела против нарушавших законы помещиков. Результатом деятельности Салтыкова явились многочисленные жалобы. Он был уволен в отставку по состоянию здоровья.

Уйдя со службы, Михаил Евграфович Салтыков переезжает в Петербург, где пытается издавать собственный журнал «Русская правда». Но вскоре терпит финансовый крах, через два года вновь возвращается на службу и покидает столицу.

Новое назначение Салтыкова, по-видимому, также было продиктовано желанием устранить его от активной публицистической деятельности. После «Губернских очерков» он выпускает новый цикл - «Невинные рассказы», а также пьесу «Смерть Пазухина». Последней каплей, переполнившей чашу терпения властей, стал цикл сатирических зарисовок «Помпадуры и помпадурши», в котором Салтыков едко высмеивает тех, кто стремился скрыть свою пустоту за красивыми словами.

Его переводят начальником казенной палаты в Рязань, через полгода перемещают в Тулу, а менее чем через год - в Пензу. Частые переезды мешали сосредоточиться на литературном творчестве. Но тем не менее Михаил Салтыков не переставал посылать в Петербург сатирические очерки, которые регулярно появлялись в журнале «Отечественные записки». Наконец в 1868 году решением шефа жандармов графа Шувалова он был окончательно уволен в отставку в чине действительного статского советника.

В декабре 1874 года умирает мать Салтыкова, и он получает долгожданное наследство, что позволяет ему устроиться жить в Петербурге. Там он становится одним из главных сотрудников журнала «Отечественные записки». После смерти Некрасова в 1877 году, Михаил Евграфович Салтыков становится ответственным редактором этого издания. На его страницах он и печатает все свои новые произведения.

В течение последующих двадцати лет Салтыков-Щедрин создает своего рода сатирическую энциклопедию русской жизни. Наряду с циклами очерков «Письма о провинции», «Признаки времени», «Письма к тетеньке» и «Дневник провинциала в Петербурге», в нее входят и произведения крупной формы, прежде всего «История одного города». Салтыков создал первый в русской литературе роман в жанре фантастического гротеска. Образ города Глупова стал нарицательным и определил целое направление последующего развития русской литературы.

В недрах очерков постепенно сложился и замысел романа «Господа Головлевы». Щедрин рассказывает страшную историю гибели целого рода. Образ Арины Петровны навеян общением с его собственной матерью. Ведь и свой псевдоним он взял, чтобы его отличали от жестокой помещицы, прозванной Салтычихой. Весьма колоритен главный герой романа - Порфирий Головлев, прозванный Иудушкой. Щедрин показывает, как жадность постепенно губит его, вытесняя все человеческое.

Последние десятилетия жизни Михаила Салтыкова проходят в постоянной борьбе с тяжелой болезнью - туберкулезом. По настоянию врачей писатель неоднократно выезжал на лечение во Францию, Швейцарию и Италию. Но и там он не выпускал из рук пера. Салтыков работал над романом «Современная идиллия» и новыми очерками, посвященными жизни в европейских странах.

После неоднократных предупреждений весной 1884 года власти закрыли журнал «Отечественные записки». Но писатель не примирился с тем, что его лишили основной трибуны для выступлений. Он продолжает печататься в «Русских ведомостях», «Вестнике Европы» и других изданиях. Чтобы усыпить бдительность цензоров, писатель возобновляет работу над циклом сказок. Они явились своеобразным итогом его жизни. Писатель облек их в басенно-притчевую форму, но внимательный читатель сразу же понял, кого автор имеет в виду под пескарями, волками, орлами-меценатами.

Михаил Евграфович Салтыков был чрезвычайно ранимым человеком. Когда в 1882 году на него обрушился град отрицательных рецензий, он хотел было прекратить писать. Но популярность писателя и дружеская поддержка друзей, в числе которых был, например, Иван Тургенев , помогли преодолеть депрессию.

Незадолго до смерти Салтыков-Щедрин написал в письме к сыну: «Паче всего люби родную литературу и звание литератора предпочитай всякому другому».

Михаи́л Евгра́фович Салтыко́в-Щедри́н (настоящая фамилия Салтыков , псевдоним Николай Щедрин ; 15 января - 28 апреля [10 мая ] ) - русский писатель , журналист , редактор журнала «Отечественные записки », Рязанский и Тверской вице-губернатор .

Энциклопедичный YouTube

    1 / 5

    ✪ История одного ГОРОДА. Михаил Салтыков-Щедрин

    ✪ Михаил Салтыков-Щедрин. Передача 1. Основные вехи биографии и творчества

    ✪ Дикий ПОМЕЩИК. Михаил Салтыков-Щедрин

    ✪ Михаил Ефграфович Салтыков-Щедрин | Русская литература 7 класс #23 | Инфоурок

    ✪ Михаил Салтыков-Щедрин. Передача 5. Сказки

    Субтитры

Биография

Ранние годы

Михаил Салтыков родился в старинной дворянской семье, в имении родителей, селе Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии . Был шестым ребёнком потомственного дворянина и коллежского советника Евграфа Васильевича Салтыкова (1776-1851). Мать писателя, Забелина Ольга Михайловна (1801-1874), была дочерью московского дворянина Забелина Михаила Петровича (1765-1849) и Марфы Ивановны (1770-1814). Хотя в примечании к «Пошехонской старине » Салтыков и просил не смешивать его с личностью Никанора Затрапезного, от имени которого ведётся рассказ, но полнейшее сходство многого из сообщаемого о Затрапезном с несомненными фактами жизни Михаила Салтыкова позволяет предполагать, что «Пошехонская старина» имеет отчасти автобиографический характер.

Первым учителем М. Е. Салтыкова был крепостной человек его родителей, живописец Павел Соколов; потом с ним занимались старшая сестра, священник соседнего села, гувернантка и студент Московской духовной академии . Десяти лет от роду он поступил в , а два года спустя был переведён, как один из лучших учеников, казённокоштным воспитанником в Царскосельский лицей . Именно там он и начал свою деятельность писателя.

Начало литературной деятельности

В 1844 году окончил лицей по второму разряду (то есть с чином X класса), 17 из 22 учеников были исключены, потому что поведение их аттестовалось не более как «довольно хорошим»: к обычным школьным проступкам (грубость, курение, небрежность в одежде) у Щедрина присоединялось «писание стихов» «неодобрительного» содержания. В лицее под влиянием свежих ещё тогда Пушкинских преданий каждый курс имел своего поэта; на XIII курсе эту роль играл Салтыков. Несколько его стихотворений было помещено в «Библиотеке для чтения » 1841 и 1842 годов, когда он был ещё лицеистом; другие, напечатанные в «Современнике » (ред. Плетнёва) в 1844 и 1845 годах, написаны им также ещё в лицее; все эти стихотворения перепечатаны в «Материалах для биографии М. Е. Салтыкова», приложенных к полному собранию его сочинений.

Ни одно из стихотворений Михаила Салтыкова (отчасти переводных, отчасти оригинальных) не носит на себе следов таланта; позднейшие по времени даже уступают более ранним. М. Е. Салтыков скоро понял, что у него нет призвания к поэзии, перестал писать стихи и не любил, когда ему о них напоминали. Однако в этих ученических упражнениях чувствуется искреннее настроение, большей частью грустное, меланхоличное (в тот период у знакомых Салтыков слыл под именем «мрачного лицеиста»).

В августе 1845 года Михаил Салтыков был зачислен на службу в канцелярию военного министра и только через два года получил там первое штатное место - помощника секретаря. Литература уже тогда занимала его гораздо больше, чем служба: он не только много читал, увлекаясь в особенности Жорж Санд и французскими социалистами (блестящая картина этого увлечения нарисована им тридцать лет спустя в четвёртой главе сборника «За рубежом»), но и писал - сначала небольшие библиографические заметки (в «Отечественных записках » ), потом повести «Противоречия» (там же, ноябрь 1847) и «Запутанное дело» (март )

Уже в библиографических заметках, несмотря на маловажность книг, по поводу которых они написаны, проглядывает образ мыслей автора - его отвращение к рутине, к прописной морали, к крепостному праву ; местами попадаются и блёстки насмешливого юмора.

В первой повести М. Е. Салтыкова, «Противоречия», которую он никогда впоследствии не перепечатывал, звучит, сдавленно и глухо, та самая тема, на которую были написаны ранние романы Ж. Санд: признание прав жизни и страсти. Герой повести, Нагибин - человек, обессиленный тепличным воспитанием и беззащитный против влияний среды, против «мелочей жизни». Страх перед этими мелочами и тогда, и позже (например, в «Дороге» в «Губернских очерках») был знаком, по-видимому, и самому Салтыкову - но у него это был тот страх, который служит источником борьбы, а не уныния. В Нагибине отразился, таким образом, только один небольшой уголок внутренней жизни автора. Другое действующее лицо романа - «женщина-кулак», Крошина - напоминает Анну Павловну Затрапезную из «Пошехонской старины», то есть навеяно, вероятно, семейными воспоминаниями Михаила Салтыкова.

Гораздо крупнее «Запутанное дело» (перепечатано в «Невинных рассказах»), написанное под сильным влиянием «Шинели », может быть, и «Бедных людей », но заключающее в себе несколько замечательных страниц (например, изображение пирамиды из человеческих тел, которая снится Мичулину). «Россия, - так размышляет герой повести, - государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп, мрёт себе с голоду в обильном государстве». «Жизнь - лотерея», подсказывает ему привычный взгляд, завещанный ему отцом; «оно так, - отвечает какой-то недоброжелательный голос, - но почему же она лотерея, почему ж бы не быть ей просто жизнью?» Несколькими месяцами раньше такие рассуждения остались бы, может быть, незамеченными - но «Запутанное дело» появилось в свет как раз тогда, когда Февральская революция во Франции отразилась в России учреждением так называемого Бутурлинского  комитета (по имени его председателя Д. П. Бутурлина), облечённого особыми полномочиями для обуздания печати .

Вятка

Здоровье Михаила Евграфовича, расшатанное ещё с половины 1870-х годов, было глубоко подорвано запретом «Отечественных записок». Впечатление, произведенное на него этим событием, изображено им самим с большой силой в одной из сказок («Приключение с Крамольниковым», который «однажды утром, проснувшись, совершенно явственно ощутил, что его нет») и в первом «Пёстром письме», начинающемся словами: «несколько месяцев тому назад я совершению неожиданно лишился употребления языка»…

Редакционной работой М. Е. Салтыков занимался неутомимо и страстно, живо принимая к сердцу всё касающееся журнала. Окружённый людьми ему симпатичными и с ним солидарными, Салтыков чувствовал себя благодаря «Отечественным запискам» в постоянном общении с читателями, на постоянной, если можно так выразиться, службе у литературы, которую он так горячо любил и которой посвятил в «Круглом годе» такой чудный хвалебный гимн (письмо к сыну, написанное незадолго до смерти, оканчивается словами: «паче всего люби родную литературу и звание литератора предпочитай всякому другому»).

Незаменимой утратой был для него поэтому разрыв непосредственной связи между ним и публикой. Михаил Салтыков знал, что «читатель-друг» по-прежнему существует - но этот читатель «заробел, затерялся в толпе, и дознаться, где именно он находится, довольно трудно». Мысль об одиночестве, о «брошенности» удручает его всё больше и больше, обостряемая физическими страданиями и в свою очередь обостряющая их. «Болен я, - восклицает он в первой главе „Мелочей жизни“ . Недуг впился в меня всеми когтями и не выпускает из них. Измождённое тело ничего не может ему противопоставить». Последние его годы были медленной агонией, но он не переставал писать, пока мог держать перо, и его творчество оставалось до конца сильным и свободным: «Пошехонская старина» ни в чём не уступает его лучшим произведениям. Незадолго до смерти он начал новый труд, об основной мысли которого можно составить себе понятие уже по его заглавию: «Забытые слова» («Были, знаете, слова, - сказал Салтыков Н. К. Михайловскому незадолго до смерти, - ну, совесть, отечество, человечество, другие там ещё… А теперь потрудитесь-ка их поискать!.. Надо же напомнить!»..). Он умер 28 апреля (10 мая) 1889 года и погребён 2 мая (14 мая), согласно его желанию, на Волковском кладбище , рядом с И. С. Тургеневым .

Основные мотивы творчества

В интерпретации текстов М. Е. Салтыкова имеются две исследовательские линии. Одна, традиционная, восходящая к литературной критике XIX в., видит в его творчестве выражение обличительного пафоса и едва ли не хронологию важнейших событий истории российского общества. Вторая, сформировавшаяся не без влияния герменевтики и структурализма выявляет в текстах объективно данные семантические конструкты разных уровней, позволяющие говорить о сильном мировоззренческом напряжении прозы Щедрина, ставящем её в один ряд с Ф. М. Достоевским и А. П. Чеховым. Представителей традиционного подхода упрекают в социологизаторстве и эпифеноменализме, стремлении увидеть в тексте то, что из-за внешней ангажированности хочется увидеть, а не то, что в нём самом дано.

Традиционный критический подход акцентирует внимание на отношении Салтыкова к реформам (не замечая разницы между личной позицией и художественным текстом). Двадцать лет кряду все крупные явления русской общественной жизни встречали отголосок в произведениях Михаила Салтыкова, иногда предугадывавшего их ещё в зародыше. Это - своего рода исторический документ, доходящий местами до полного сочетания реальной и художественной правды. Занимает свой пост М. Е. Салтыков в то время, когда завершился главный цикл «великих реформ» и, говоря словами Некрасова, «рановременные меры» (рановременные, конечно, только с точки зрения их противников) «теряли должные размеры и с треском пятились назад».

Осуществление реформ, за одним лишь исключением, попало в руки людей, им враждебных. В обществе всё резче заявляли себя обычные результаты реакции и застоя: мельчали учреждения, мельчали люди, усиливался дух хищения и наживы, всплывало наверх всё легковесное и пустое. При таких условиях для писателя с дарованием Салтыкова трудно было воздержаться от сатиры.

Орудием борьбы становится в его руках даже экскурсия в прошедшее: составляя «Историю одного города», он имеет в виду - как видно из письма его к А. Н. Пыпину , опубликованного в 1889 году , - исключительно настоящее. «Историческая форма рассказа, - говорит он, - была для меня удобна потому, что позволяла мне свободнее обращаться к известным явлениям жизни… Критик должен сам угадать и другим внушить, что Парамоша - совсем не Магницкий только, но вместе с тем и NN. И даже не NN., а все вообще люди известной партии, и ныне не утратившие своей силы».

И действительно, Бородавкин («История одного города»), пишущий втихомолку «устав о нестеснении градоначальников законами», и помещик Поскудников («Дневник провинциала в Петербурге»), «признающий небесполезным подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих» - это одного поля ягоды; бичующая их сатира преследует одну и ту же цель, всё равно, идёт ли речь о прошедшем или о настоящем. Всё написанное Михаилом Салтыковым в первой половине семидесятых годов XIX века даёт отпор, главным образом, отчаянным усилиям побеждённых - побеждённых реформами предыдущего десятилетия - опять завоевать потерянные позиции или вознаградить себя, так или иначе, за понесённые утраты.

В «Письмах о провинции» историографы - то есть те, что издавна делали русскую историю - ведут борьбу с новыми сочинителями; в «Дневнике провинциала» сыплются, как из рога изобилия, прожекты, выдвигающие на первый план «благонадежных и знающих обстоятельства местных землевладельцев»; в «Помпадурах и Помпадуршах» крепкоголовые «экзаменуют» мировых посредников, признаваемых отщепенцами дворянского лагеря.

В «Господах ташкентцах» мы знакомимся с «просветителями, свободными от наук» и узнаем, что «Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющем». «Помпадуры» - это руководители, прошедшие курс административных наук у Бореля или у Донона; «Ташкентцы» - это исполнители помпадурских приказаний. Не щадит М. Е. Салтыков и новые учреждения - земство , суд , адвокатуру , - не щадит их именно потому, что требует от них многого и возмущается каждой уступкой, сделанной ими «мелочам жизни».

Отсюда и строгость его к некоторым органам печати, занимавшимся, по его выражению, «пенкоснимательством». В пылу борьбы Салтыков мог быть несправедливым к отдельным лицам, корпорациям и учреждениям, но только потому, что перед ним всегда носилось высокое представление о задачах эпохи.

«Литература, например, может быть названа солью русской жизни: что будет, - думал Михаил Салтыков, - если соль перестанет быть солёною, если к ограничениям, не зависящим от литературы, она прибавит ещё добровольное самоограничение?..» С усложнением русской жизни, с появлением новых общественных сил и видоизменением старых, с умножением опасностей, грозящих мирному развитию народа, расширяются и рамки творчества Салтыкова.

Ко второй половине семидесятых годов относится создание им таких типов, как Дерунов и Стрелов, Разуваев и Колупаев. В их лице хищничество с небывалой до тех пор смелостью предъявляет свои права на роль «столпа», то есть опоры общества - и эти права признаются за ним с разных сторон как нечто должное (припомним станового пристава Грацианова и собирателя «материалов» в «Убежище Монрепо»). Мы видим победоносный поход «чумазого» на «дворянские усыпальницы», слышим допеваемые «дворянские мелодии», присутствуем при гонении против Анпетовых и Парначевых, заподозренных в «пущании революции промежду себя».

Ещё печальнее картины, представляемые разлагающейся семьей, непримиримым разладом между «отцами» и «детьми» - между кузиной Машенькой и «непочтительным Коронатом», между Молчалиным и его Павлом Алексеевичем, между Разумовым и его Стёпой. «Больное место» (напечатано в «Отечественных записках » , перепечатано в «Сборнике»), в котором этот разлад изображён с потрясающим драматизмом - один из кульминационных пунктов дарования М. Е. Салтыкова «Хандрящим людям», уставшим надеяться и изнывающим в своих углах, противопоставляются «люди торжествующей современности», консерваторы в образе либерала (Тебеньков) и консерваторы с национальным оттенком (Плешивцев), узкие государственники, стремящиеся, в сущности, к совершенно аналогичным результатам, хотя и отправляющиеся один - «с Офицерской в столичном городе Петербурге, другой - с Плющихи в столичном городе Москве».

С особенным негодованием обрушивается сатирик на «литературные клоповники», избравшие девизом: «мыслить не полагается», целью - порабощение народа, средством для достижении цели - оклеветание противников. «Торжествующая свинья», выведенная на сцену в одной из последних глав, «За рубежом», не только допрашивает «правду», но и издевается над ней, «сыскивает её своими средствами», гложет её с громким чавканьем, публично, нимало не стесняясь. В литературу, с другой стороны, вторгается улица, «с её бессвязным галденьем, низменной несложностью требований, дикостью идеалов» - улица, служащая главным очагом «шкурных инстинктов».

Несколько позже наступает пора «лганья» и тесно связанных с ним «извещений», «Властителем дум» является «негодяй, порождённый нравственною и умственною мутью, воспитанный и окрылённый шкурным малодушием».

Иногда (например в одном из «Писем к тётеньке») Салтыков надеется на будущее, выражая уверенность, что русское общество «не поддастся наплыву низкопробного озлобления на всё выходящее за пределы хлевной атмосферы»; иногда им овладевает уныние при мысли о тех «изолированных призывах стыда, которые прорывались среди масс бесстыжества - и канули в вечность» (конец «Современной идиллии»). Он вооружается против новой программы: «прочь фразы, пора за дело взяться», справедливо находя, что и она - только фраза и вдобавок «истлевшая под наслоениями пыли и плесени» («Пошехонские рассказы»). Удручаемый «мелочами жизни», он видит в увеличивающемся их господстве опасность тем более грозную, чем больше растут крупные вопросы: «забываемые, пренебрегаемые, заглушаемые шумом и треском будничной суеты, они напрасно стучатся в дверь, которая не может, однако, вечно оставаться для них закрытой». - Наблюдая с своей сторожевой башни изменчивые картины настоящего, Михаил Салтыков никогда не переставал вместе с тем глядеть в неясную даль будущего.

Сказочный элемент, своеобразный, мало похожий на то, что обыкновенно понимается под этим именем, никогда не был совершенно чужд произведениям М. Е. Салтыкова: в изображения реальной жизни у него часто врывалось то, что он сам называл волшебством. Это - одна из тех форм, которые принимала сильно звучавшая в нём поэтическая жилка. В его сказках, наоборот, большую роль играет действительность, не мешая лучшим из них быть настоящими «стихотворениями в прозе». Таковы «Премудрый пискарь », «Бедный волк», «Карась-идеалист», «Баран непомнящий» и в особенности «Коняга». Идея и образ сливаются здесь в одно нераздельное целое: сильнейший эффект достигается самыми простыми средствами.

Немного найдется в нашей литературе таких картин русской природы и русской жизни, какие раскинуты в «Коняге». После Некрасова ни у кого не слышалось таких стонов душевного голоса, вырываемых зрелищем нескончаемого труда над нескончаемой задачей.

Великим художником является Салтыков и в «Господах Головлёвых ». Члены Головлёвской семьи, этого странного продукта крепостной эпохи - не сумасшедшие в полном смысле слова, но повреждённые совокупным действием физиологических и общественных условий. Внутренняя жизнь этих несчастных, исковерканных людей изображена с такой рельефностью, какой редко достигает и наша, и западноевропейская литература.

Это особенно заметно при сравнении картин, аналогичных по сюжету, - например, картин пьянства у Михаила Салтыкова (Степан Головлёв) и у Золя (Купо, в «Западне»). Последняя написана наблюдателем-протоколистом, первая - психологом-художником. У М. Е. Салтыкова нет ни клинических терминов, ни стенографически записанного бреда, ни подробно воспроизведенных галлюцинаций; но с помощью нескольких лучей света, брошенных в глубокую тьму, перед нами восстает последняя, отчаянная вспышка бесплодно погибшей жизни. В пьянице, почти дошедшем до животного отупения, мы узнаем человека.

Ещё ярче обрисована Арина Петровна Головлёва - и в этой чёрствой, скаредной старухе Салтыков также нашёл человеческие черты, внушающие сострадание. Он открывает их даже в самом «Иудушке» (Порфирии Головлёве) - этом «лицемере чисто русского пошиба, лишённом всякого нравственного мерила и не знающем иной истины, кроме той, которая значится в азбучных прописях». Никого не любя, ничего не уважая, заменяя отсутствующее содержание жизни массой мелочей, Иудушка мог быть спокоен и по-своему счастлив, пока вокруг него, не прерываясь ни на минуту, шла придуманная им самим суматоха. Внезапная её остановка должна была разбудить его от сна наяву, подобно тому, как просыпается мельник, когда перестают двигаться мельничные колеса. Однажды очнувшись, Порфирий Головлёв должен был почувствовать страшную пустоту, должен был услышать голоса, заглушавшиеся до тех пор шумом искусственного водоворота.

«Униженные и оскорблённые встали передо мной, осиянные светом, и громко вопияли против прирождённой несправедливости, которая ничего не дала им, кроме оков». В «поруганном образе раба» Салтыков признал образ человека. Протест против «крепостных цепей», воспитанный впечатлениями детства, с течением времени обратился у Михаила Салтыкова, как и у Некрасова, в протест против всяких «иных» цепей, «придуманных взамен крепостных»; заступничество за раба перешло в заступничество за человека и гражданина. Негодуя против «улицы» и «толпы», М. Е. Салтыков никогда не отождествлял их с народной массой и всегда стоял на стороне «человека, питающегося лебедою» и «мальчика без штанов». Основываясь на нескольких вкривь и вкось истолкованных отрывках из разных сочинений Салтыкова, его враги старались приписать ему высокомерное, презрительное отношение к народу; «Пошехонская старина» уничтожила возможность подобных обвинений.

Немного, вообще, найдётся писателей, которых ненавидели бы так сильно и так упорно, как Салтыкова. Эта ненависть пережила его самого; ею проникнуты были даже некрологи, посвящённые ему в некоторых органах печати. Союзником злобы являлось непонимание. Салтыкова называли «сказочником», его произведения - фантазиями, вырождающимися порою в «чудесный фарс» и не имеющими ничего общего с действительностью. Его низводили на степень фельетониста , забавника, карикатуриста , видели в его сатире «некоторого рода ноздрёвщину и хлестаковщину с большою прибавкою Собакевича».

М. Е. Салтыков как-то назвал свою манеру писать «рабьей»; это слово было подхвачено его противниками - и они уверяли, что благодаря «рабьему языку» сатирик мог болтать сколько угодно и о чём угодно, возбуждая не негодование, а смех, потешая даже тех, против кого направлены его удары. Идеалов, положительных стремлений у Михаила Салтыкова, по мнению его противников, не было: он занимался только «оплеванием», «перетасовывая и пережевывая» небольшое количество всем наскучивших тем.

В основании подобных взглядов лежит в лучшем случае ряд явных недоразумений. Элемент фантастичности, часто встречающийся у Салтыкова, нисколько не уничтожает реальности его сатиры. Сквозь преувеличения ясно виднеется правда - да и самые преувеличения оказываются иногда не чем другим, как предугадываньем будущего. Многое из того, о чём мечтают, например, прожектеры в «Дневнике провинциала», несколько лет спустя перешло в действительность.

Между тысячами страниц, написанных М. Е. Салтыковым, есть, конечно, и такие, к которым применимо название фельетона или карикатуры - но по небольшой и сравнительно неважной части нельзя судить о громадном целом. Встречаются у Салтыкова и резкие, грубые, даже бранные выражения, иногда, быть может, бьющие через край; но вежливости и сдержанности нельзя и требовать от сатиры.

Рабий язык, говоря собственными словами Михаила Салтыкова, «нимало не затемняет его намерений»; они совершенно ясны для всякого, кто желает понять их. Его темы бесконечно разнообразны, расширяясь и обновляясь сообразно с требованиями времени.

Есть у него, конечно, и повторения, зависящие отчасти от того, что он писал для журналов; но они оправдываются, в основном, важностью вопросов, к которым он возвращался. Соединительным звеном всех его сочинений служит стремление к идеалу, который он сам (в «Мелочах жизни») резюмирует тремя словами: «свобода, развитие, справедливость».

Под концом жизни эта формула кажется ему недостаточною. «Что такое свобода, - говорит он, - без участия в благах жизни? Что такое развитие без ясно намеченной конечной цели? Что такое справедливость, лишённая огня самоотверженности и любви»?

На самом деле любовь никогда не была чужда М. Е. Салтыкову: он всегда проповедовал её «враждебным словом отрицанья». Беспощадно преследуя зло, он внушает снисходительность к людям, в которых оно находит выражение часто помимо их сознания и воли. Он протестует в «Больном месте» против жестокого девиза: «со всем порвать». Речь о судьбе русской крестьянской женщины, вложенная им в уста сельского учителя («Сон в летнюю ночь» в «Сборнике»), может быть поставлена по глубине лиризма наряду с лучшими страницами Некрасовской поэмы «Кому на Руси жить хорошо». «Кто видит слезы крестьянки? Кто слышит, как они льются капля по капле? Их видит и слышит только русский крестьянский малютка, но в нём они оживляют нравственное чувство и полагают в его серце первые семена добра».

Эта мысль, очевидно, давно овладела Салтыковым. В одной из самых ранних и самых лучших его сказок («Пропала совесть») совесть, которою все тяготятся и от которой все стараются отделаться, говорит своему последнему владельцу: «отыщи ты мне маленькое русское дитя, раствори ты передо мной его сердце чистое и схорони меня в нём: авось он меня, неповинный младенец, приютит и выхолит, авось он меня в меру возраста своего произведёт да и в люди потом со мной выйдет - не погнушается… По этому её слову так и сделалось.

Отыскал мещанинишка маленькое русское дитя, растворил его сердце чистое и схоронил в нём совесть. Растёт маленькое дитя, и вместе с ним растёт в нём и совесть. И будет маленькое дитя большим человеком, и будет в нём большая совесть. И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама». Эти слова, полные не только любви, но и надежды, - завет, оставленный Михаилом Салтыковым русскому народу.

В высокой степени своеобразны слог и язык М. Е. Салтыкова. Каждое выводимое им лицо говорит именно так, как подобает его характеру и положению. Слова Дерунова, например, дышат самоуверенностью и важностью, сознанием силы, не привыкшей встречать ни противодействия, ни даже возражений. Его речь - смесь елейных фраз, почёрпнутых из церковного обихода, отголосков прежней почтительности перед господами и нестерпимо резких нот доморощенной политико-экономической доктрины.

Язык Разуваева относится к языку Дерунова, как первые каллиграфические упражнения школьника к прописям учителя. В словах Фединьки Неугодова можно различить и канцелярский формализм высшего полёта, и что-то салонное, и что-то Оффенбаховское.

Когда Салтыков говорит от собственного своего лица, оригинальность его манеры чувствуется в расстановке и сочетании слов, в неожиданных сближениях, в быстрых переходах из одного тона в другой. Замечательно умение Салтыкова подыскать подходящую кличку для типа, для общественной группы, для образа действий («Столп», «Кандидат в столпы», «внутренние Ташкентцы», «Ташкентцы приготовительного класса», «Убежище Монрепо», «Ожидание поступков» и т. п.).

Второй из упомянутых подходов, восходящий к идеям В. Б. Шкловского и формалистов, М. М. Бахтина указывает на то, что за узнаваемыми «реалистичными» сюжетными линиями и системой персонажей скрывается коллизия предельно абстрактных мировоззренческих концептов, в числе которых «жизнь» и «смерть». Их борьба в мире, исход которой писателю представлялся неочевидным и представлена с помощью разных средств в большей части текстов Щедрина. Следует отметить, что отдельное внимание писатель уделял мимикрии смерти, облекающейя во внешне жизненные формы. Отсюда мотив кукол и кукольности («Игрушечного дела людишки», Органчик и Прыщ в «Истории одного города»), зооморфные образы с разными видами переходов от человека к зверю (очеловеченные звери в «Сказках», звероподобные люди в «Господах Ташкентцах»). Экспансия смерти и формирует тотальную дегуманизацию жизненного пространства, которую отображает Щедрин. Неудивительна частота появления в текстах Щедрина мортальной темы. Эскалация мортальных образов, достигающая почти степени фантасмагории наблюдается в «Господах Головлёвых »: это не только многочисленные повторяющиеся физические смерти, но и угнетенное состояние природы, разрушение и тление вещей, разного рода видения и мечтания, расчёты Порфирия Владимирыча, когда «цифирь» не только теряет связь с реальностью, но переходит в своего рода фантастические видения, завершающиеся сдвигом временных пластов. Смерть и смертоносность в социальной реальности, где Щедрин болезненно остро видит отчуждение, ведущее к утрате человеком самого себя, оказывается только одним из случаев экспансии смертоносного, что заставляет отвлечь внимание только от «социального бытописательства». В таком случае реалистические внешние формы письма Михаила Салтыкова скрывают глубинную экзистенциальную направленность щедринского творчества, делают его сопоставимым с Э. Т. А. Гофманом, Ф. М. Достоевским и Ф. Кафкой.

Мало таких нот, мало таких красок, которых нельзя было бы найти у М. Е. Салтыкова. Сверкающий юмор, которым полна удивительная беседа мальчика в штанах с мальчиком без штанов, так же свеж и оригинален, как и задушевный лиризм, которым проникнуты последние страницы «Господ Головлёвых» и «Больного места». Описаний у Салтыкова немного, но и между ними попадаются такие перлы, как картина деревенской осени в «Господах Головлёвых» или засыпающего уездного городка в «Благонамеренных речах». Собрание сочинений М. Е. Салтыкова с приложением «Материалов для его биографии» вышло в первый раз (в 9 томах) в год его смерти () и выдержало с тех пор много изданий.

Сочинения Михаила Салтыкова существуют и в переводах на иностранные языки, хотя своеобразный стиль Салтыкова представляет для переводчика чрезвычайные трудности. На немецкий язык переведены «Мелочи жизни» и «Господа Головлёвы» (в Универсальной библиотеке Реклама), а на французский - «Господа Головлёвы» и «Пошехонская старина» (в «Bibliothèque des auteurs étrangers», изд. «Nouvelle Parisienne»).

Память

Файл:The Monument Saltykhov-Shchedrin.jpg

Памятник М. Е. Салтыкову-Щедрину на Николодворянской улице г. Рязани

В честь Михаил Салтыкова названы:

  • улица и переулок в Калуге ;
  • переулок в г. Шахты ;
  • и др.
    • Государственная публичная библиотека им. Салтыкова-Щедрина (Санкт-Петербург).
    • До переименования улица Салтыкова-Щедрина была в Санкт-Петербурге.
    • Мемориальные музеи Салтыкова-Щедрина существует в:
      • селе Спас-Угол Талдомского района Московской области .
    • Памятники писателю установлены в:
    • посёлке Лебяжье Ленинградской области ;
    • городе Твери на Тверской площади (открыт 26 января 1976 года в связи с празднованием 150-летия со дня его рождения). Изображен восседающим в резном кресле, опираясь руками на трость. Скульптор О. К. Комов, архитектор Н. А. Ковальчук. Михаил Салтыков был вице-губернатором Твери с 1860 по 1862 год. Тверские впечатления писателя отразились в «Сатирах в прозе» (1860-1862), «Истории одного города» (1870), «Господах Головлёвых » (1880) и других произведениях.
    • городе Талдоме Московской области ((открыт 6 августа 2016 года в связи с празднованием 190-летия со дня его рождения). Изображен сидящим в кресле, в правой руке - лист бумаги с цитатой «Не погрязайте в подробностях настоящего, но воспитывайте в себе идеалы будущего» (из «Пошехонской старины»). Кресло - точная копия настоящего салтыковского кресла, хранящегося в музее писателя в школе деревни Ермолино Талдомского района. Родина писателя - село Спас-Угол - находится на территории Талдомского муниципального района, центром которого является город Талдом. Скульптор Д. А. Стретович, архитектор А. А. Айрапетов.
    • Бюсты писателя установлены в:
      • Рязани . Церемония открытия состоялась 11 апреля 2008 года, в связи со 150 летием с момента назначения Михаила Салтыкова на должность вице-губернатора в Рязань. Бюст установлен в скверике рядом с домом, который в настоящее время является филиалом Рязанской областной библиотеки, а раньше служил резиденцией рязанского вице-губернатора. Автор памятника - заслуженный художник России, профессор Московского государственного академического художественного института имени Сурикова Иван Черапкин;
      • Кирове. Каменное изваяние, автором которого выступил кировский художник Максим Наумов, расположено на стене здания бывшего Вятского губернского правления (Динамовский проезд, 4), где во время своего пребывания в Вятке Михаил Евграфович служил чиновником.
      • селе Спас-Угол Талдомского района Московской области.
    • Проект «Салтыкиада», задуманный и рожденный на Вятке, приуроченный к 190-летию со дня рождения М. Е. Салтыкова Щедрина, объединяющий литературу и изобразительное искусство. В него вошли: процедура открытых защит дипломных проектов студентов кафедры Технологии и дизайна ВятГУ , на которых была осуществлена торжественная передача статуэтки символа Общероссийской премии М. Е. Салтыкова-Щедрина правительству Кировской области, а также церемония дарения скульптурного образа писателя и набор коллекционных монет Кировскому областному музею. Премия имени М. Е. Салтыкова-Щедрина вручена Евгению Гришковцу (14 сентября 2015 года). Выставка «М. Е. Салтыков-Щедрин. Образ времени» на которой был представлен проект скульптурного памятника писателю. Выставка произведений Максима Наумова «Салтыкиада» в Кировском областном художественном музее имени братьев Васнецовых (март - апрель 2016 год). В октябре 2016 года в рамках Салтыковских чтений прошла презентация мульти-информационного альбома «Салтыкиада».
    • В 2017 году написана пьеса «Как Салтыков Щедрина повстречал» Автор Максим Наумов. На выставке «Салтыкиада. История одной книги», прошедшей 16 марта 2017 года, были представлены 22 новые графические работы цикла, а также произведения из фондов Вятского художественного музея. В рамках выставки была презентована книга «Салтыкиада. Как Салтыков в Вятке Щедрина повстречал». Известные люди города приняли участие в читке пьесы.
    • В СССР были выпущены почтовые марки , посвящённые Михаилу Салтыкову.
    • В СССР и России были выпущены

    Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (настоящая фамилия Салтыков, псевдоним Николай Щедрин). Родился 15 (27) января 1826 года - умер 28 апреля (10 мая) 1889 года. Русский писатель, журналист, редактор журнала «Отечественные записки», Рязанский и Тверской вице-губернатор.

    Михаил Салтыков родился в старой дворянской семье, в имении родителей, селе Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии. Был шестым ребёнком потомственного дворянина и коллежского советника Евграфа Васильевича Салтыкова (1776-1851).

    Мать писателя, Забелина Ольга Михайловна (1801-1874), была дочерью московского дворянина Забелина Михаила Петровича (1765-1849) и Марфы Ивановны (1770-1814). Хотя в примечании к «Пошехонской старине» Салтыков-Щедрин и просил не смешивать его с личностью Никанора Затрапезного, от имени которого ведётся рассказ, но полнейшее сходство многого из сообщаемого о Затрапезном с несомненными фактами жизни Салтыкова-Щедрина позволяет предполагать, что «Пошехонская старина» имеет отчасти автобиографический характер.

    Первым учителем Салтыкова-Щедрина был крепостной человек его родителей, живописец Павел Соколов; потом с ним занимались старшая сестра, священник соседнего села, гувернантка и студент Московской духовной академии. Десяти лет от роду он поступил в Московский дворянский институт, а два года спустя был переведён, как один из лучших учеников, казённокоштным воспитанником в Царскосельский лицей. Именно там он и начал свою деятельность писателя.

    В 1844 году окончил лицей по второму разряду (то есть с чином X класса), 17 из 22 учеников, потому что поведение его аттестовалось не более как «довольно хорошим»: к обычным школьным проступкам (грубость, курение, небрежность в одежде) у него присоединялось «писание стихов» «неодобрительного» содержания. В лицее под влиянием свежих ещё тогда Пушкинских преданий каждый курс имел своего поэта; на XIII курсе эту роль играл Салтыков-Щедрин. Несколько его стихотворений было помещено в «Библиотеке для чтения» 1841 и 1842 годов, когда он был ещё лицеистом; другие, напечатанные в «Современнике» (ред. Плетнёва) 1844 и 1845 год, написаны им также ещё в лицее все эти стихотворения перепечатаны в «Материалах для биографии И. Е. Салтыкова», приложенных к полному собранию его сочинений.

    Ни одно из стихотворений Салтыкова-Щедрина (отчасти переводных, отчасти оригинальных) не носит на себе следов таланта; позднейшие по времени даже уступают более ранним. Салтыков-Щедрин скоро понял, что у него нет призвания к поэзии, перестал писать стихи и не любил, когда ему о них напоминали. Однако в этих ученических упражнениях чувствуется искреннее настроение, большей частью грустное, меланхоличное (в тот период у знакомых Салтыков-Щедрин слыл под именем «мрачного лицеиста»).

    В августе 1844 Салтыков-Щедрин был зачислен на службу в канцелярию военного министра и только через два года получил там первое штатное место - помощника секретаря. Литература уже тогда занимала его гораздо больше, чем служба: он не только много читал, увлекаясь в особенности и французскими социалистами (блестящая картина этого увлечения нарисована им тридцать лет спустя в четвёртой главе сборника «За рубежом»), но и писал - сначала небольшие библиографические заметки (в «Отечественных записках» 1847), потом повести «Противоречия» (там же, ноябрь 1847) и «Запутанное дело» (март 1848).

    Уже в библиографических заметках, несмотря на маловажность книг, по поводу которых они написаны, проглядывает образ мыслей автора - его отвращение к рутине, к прописной морали, к крепостному праву; местами попадаются и блёстки насмешливого юмора.

    В первой повести Салтыкова-Щедрина, «Противоречия», которую он никогда впоследствии не перепечатывал, звучит, сдавленно и глухо, та самая тема, на которую были написаны ранние романы Ж. Санд: признание прав жизни и страсти. Герой повести, Нагибин - человек, обессиленный тепличным воспитанием и беззащитный против влияний среды, против «мелочей жизни». Страх перед этими мелочами и тогда, и позже (например, в «Дороге» в «Губернских очерках») был знаком, по-видимому, и самому Салтыкову-Щедрину - но у него это был тот страх, который служит источником борьбы, а не уныния. В Нагибине отразился, таким образом, только один небольшой уголок внутренней жизни автора. Другое действующее лицо романа - «женщина-кулак», Крошина - напоминает Анну Павловну Затрапезную из «Пошехонской старины», то есть навеяно, вероятно, семейными воспоминаниями Салтыкова-Щедрина.

    Гораздо крупнее «Запутанное дело» (перепечатано в «Невинных рассказах»), написанное под сильным влиянием «Шинели», может быть, и «Бедных людей», но заключающее в себе несколько замечательных страниц (например, изображение пирамиды из человеческих тел, которая снится Мичулину). «Россия, - так размышляет герой повести, - государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп, мрёт себе с голоду в обильном государстве». «Жизнь - лотерея», подсказывает ему привычный взгляд, завещанный ему отцом; «оно так, - отвечает какой-то недоброжелательный голос, - но почему же она лотерея, почему ж бы не быть ей просто жизнью?» Несколькими месяцами раньше такие рассуждения остались бы, может быть, незамеченными - но «Запутанное дело» появилось в свет как раз тогда, когда Февральская революция во Франции отразилась в России учреждением так называемого Бутурлинского комитета (по имени его председателя Д. П. Бутурлина), облечённого особыми полномочиями для обуздания печати.

    В наказание за вольнодумие уже 28 апреля 1848 года он был выслан в Вятку и 3 июля определён канцелярским чиновником при Вятском губернском правлении. В ноябре того же года он был назначен старшим чиновником особых поручений при вятском губернаторе, затем два раза занимал должность правителя губернаторской канцелярии, а с августа 1850 был советником губернского правления. О службе его в Вятке сохранилось мало сведений, но, судя по записке о земельных беспорядках в Слободском уезде, найденной после смерти Салтыкова-Щедрина в его бумагах и подробно изложенной в «Материалах» для его биографии, он горячо принимал к сердцу свои обязанности, когда они приводили его в непосредственное соприкосновение с народной массой и давали ему возможность быть ей полезным.

    Провинциальную жизнь в самых тёмных её сторонах, в то время легко ускользавших от взора, Салтыков-Щедрин узнал как нельзя лучше, благодаря командировкам и следствиям, которые на него возлагались - и богатый запас сделанных им наблюдений нашли себе место в «Губернских очерках». Тяжёлую скуку умственного одиночества он разгонял внеслужебными занятиями: сохранились отрывки его переводов из Токвиля, Вивьена, Шерюеля и заметки, написанные им по поводу известной книги Беккарии. Для сестёр Болтиных, дочерей вятского вице-губернатора, из которых одна (Елизавета Аполлоновна) в 1856 стала его женой, он составил «Краткую историю России».

    В ноябре 1855 ему разрешено было, наконец, покинуть Вятку (откуда он до тех пор только один раз выезжал к себе в тверскую деревню); в феврале 1856 он был причислен к Министерству внутренних дел, в июне того же года назначен чиновником особых поручений при министре и в августе командирован в губернии Тверскую и Владимирскую для обозрения делопроизводства губернских комитетов ополчения (созванного, по случаю Восточной войны, в 1855). В его бумагах нашлась черновая записка, составленная им при исполнении этого поручения. Она удостоверяет, что так называемые дворянские губернии предстали перед Салтыковым-Щедриным не в лучшем виде, чем недворянская, Вятская; злоупотреблений при снаряжении ополчения им было обнаружено множество. Несколько позже им была составлена записка об устройстве градских и земских полиций, проникнутая мало ещё распространенной тогда идеей децентрализации и весьма смело подчеркивавшая недостатки действовавших порядков.

    Вслед за возвращением Салтыкова-Щедрина из ссылки возобновилась, с большим блеском, его литературная деятельность. Имя надворного советника Щедрина, которым были подписаны появлявшиеся в «Русском вестнике» с 1856 «Губернские очерки», сразу стало одним из самых любимых и популярных.

    Собранные в одно целое, «Губернские очерки» в 1857 выдержали два издания (впоследствии - ещё множество). Они положили начало целой литературе, получившей название «обличительной», но сами принадлежали к ней только отчасти. Внешняя сторона мира кляуз, взяток, всяческих злоупотреблений наполняет всецело лишь некоторые из очерков; на первый план выдвигается психология чиновничьего быта, выступают такие крупные фигуры, как Порфирий Петрович, как «озорник», первообраз «помпадуров», или «надорванный», первообраз «ташкентцев», как Перегоренский, с неукротимым ябедничеством которого должно считаться даже административное полновластие.